Чепупсик (aliucha) wrote in kraeveds_spb,
Чепупсик
aliucha
kraeveds_spb

Восприятие времени в блокаду

Восприятие времени в блокадном Ленинграде.
М. Ю. Чепурина
"Жизнь на грани двух миров, с живым ощущением прошлого, к которому уже нет возврата, и с непрерывным ожиданием грядущего чуда", — так охарактеризовала ленинградка О.В. Синакевич своё существование зимой 1941-42 гг. В течение шести последних десятилетий исследователями были подробно освещены различные стороны жизни людей в осаждённом городе. Много сказано о трёх главных врагах, трёх главных персонажах блокадых дневников: голоде, холоде и бомбёжках. Но, четвёртый враг ленинградцев, без упоминания которого тоже не обходится ни один документ эпохи, до сих пор остаётся без внимания. Это — время. Думается, что попытка реконструировать то, как ощущали блокадники течение минут, дней и месяцев, поможет нам лучше разобраться как в сущности осадной жизни в годы Великой Отечественной войны, так и в целом — в мироощущении людей, которым выпало жить в экстремальных обстоятельствах и в переломные исторические эпохи.
Начавшаяся война заставила многих ленинградцев взяться за перо, приняться вести дневники и создала новую систему временных координат. 22 июня сделалось точкой отсчёта новой эры: кто-то принимал эту систему неосознанно, кто-то, как В.Г. Кулябко, пометил для себя лишь сотый день войны, а кто-то на манер Г.А. Князева ставил в дневнике порядковый номер немирных суток наравне с датой. С началом блокады распорядок жизни многих ленинградцев стал определяться вражескими налётами — они тоже принуждали считать дни на свой лад: "Завтра месяц непрерывной бомбежки Ленинграда" — замечает один летописец; "Сегодня 9-го утром исполнилось трое суток без воздушных тревог" — радуется другой. Обычно начинавшиеся в одно и то же время, бомбёжки вынуждали выстраивать свои дела так, чтобы к этому времени не оказаться в дороге. "Наскоро выпил стакан чаю и в 8 ч. 40 м. ушел. Хорошо, что почти сразу попался трамвай № 1, и я все беспокоился, чтобы не попасть в тревогу. Но все обошлось благополучно. Пришел домой, через 10 минут тревога на целый час. Вовремя добрался" — пишет В.Г. Кулябко, побывавший 14 сентября в гостях у друга. Весь его дневник за осень 1941 г. — перечень бомбёжек с точным указанием их продолжительности и пересказ неудачных попыток лечь спать. "Вчера и позавчера — вот уже две ночи, как мы не спим, — сообщает 5 октября В. Базанова. — Позавчера было четыре ночных налёта. Первый начался в 8 вечера и закончился в 11, последний кончился около 4-х утра". Отметим, что время налётов — это не только несостоявшийся сон, это бесплодное время, часы, равно, как и часы очередей, вычернутые из суток.
Очень скоро деление года на месяцы из условно-календарного превратилось в реальное, карточно-продуктовое. Первые числа — обещание новых выдач, последние — пустой кипяток, особенно для тех, кто отоваривался на день вперёд. Потерять карточку в начале месяца — верная смерть, потерять в конце — шансы всё-таки остаются. Существенный смысл обрела декада — временная единица расчёта продуктов. "Уже прошло 7 дней 1-й декады, а сладкого так и нет. Это самая мрачная до сих пор, благодаря внезапной урезке нормы, декада осады", — читаем у востоковеда А. Н. Болдырева. Очередной рассвет теперь означает прежде всего возможность получить очередной хлебный паёк. Как всегда, пронзителен голос Юры Рябинкина, записавшего 8 декабря: "На часах одиннадцать утра… А впереди – день, вечер, ночь. А там… там новый день, новая порция хлеба в 125 г. Новая декада. Конфеты…". Чем ближе Новый год, тем яснее проступает в дневниках новое ленинградское расписание: от еды до еды.
С наступлением самой голодной зимы существенно изменился режим дня: теперь, в отсутствии света, мало кто сидел подолгу. "Ложились спать в 6 часов вечера", — сообщает Д.С. Лихачёв. "Лягу спать, т. к. больше есть нечего", — деловито отчитывается Кулябко. "Когда ложишься спать, не так сильно чувствуешь голод. Поэтому часто стараюсь... лечь в постель пораньше" — читаем у Е.А. Скрябиной. Время ночи не было неощутимым: многие спали плохо, могли только дремать, часто вставали в туалет (следствие дистрофии). Подъём, как правило, был очень ранним. "Проснулся в 4.30. Не спится, все болит — ведь одни кости" — жалуется А. Шохов 15 января 1942 г. На следующий день В. Беляков записывает в дневнике: "За хлебом стоял около двух часов. Встал в 5 ч. утра… и только в 8 часов получил теплый хлеб". И.В. Старикова вспоминает: "Я не помню почему, но воду начинали брать с шести часов утра. Булочная тоже открывалась в шесть часов утра. Очередь стояла большая и за водой, и в булочную. Мне казалось, что очередь занимали с трех-четырех часов ночи. В четыре-пять часов мама меня будила, а сама уходила раньше занимать очередь". "Проспать до часов 5—6 (больше никогда не удается), промаяться до 7-ми, затопить печку и все это погреть, потом протянуть до 10-ти, до завтрака" — описывает Болдырев своё утро.
Практически во всех ленинградских дневниках ярко выражена тема осмысления текущего исторического периода, его сравнения с другими (особенно с голодом 1918 г.), положения между прошлым и будущим. Блокада осознавалась как провал в цепочке времён, которую необходимо соединить. Воспоминания о прошлом и надежды на будущее играли в жизни блокадников куда более важную роль, чем обычно. "Кажется, что война идет уже бесконечно долго. События, бывшие два-три дня тому назад, кажутся ушедшими очень далеко, в глубь времен. Время потеряло свой обычный счет", — пишет Кулябко всего лишь на второй день блокады.
Авторы дневников пытаются забежать вперёд, посмотреть на свою жизнь из будущего, приподняться над временем и взглянуть на события в широкой перспективе: "...Пройдет полгода, год, война кончится, настанет прежняя счастливая жизнь в нашем городе. Истлеют наши трупы, в пыль рассыплются кости, а Ленинград будет вечно стоять на берегах Невы гордый и недоступный врагу" — представляет Ю. Рябинкин. "В это блокадное время я думала, с каким чувством, если переживем, будем вспоминать страшное время", — вспоминает М.М. Хохлова. "Как интересно будет жить по окончании войны, если она действительно принесёт нам новое устройство мира", — пишет О.В. Синакевич. "Пусть. Только бы пережить все. Потом жизнь будет перестроена", — читаем у Болдырева. "[Говорим] всегда на одну и ту же тему: какова будет жизнь, когда немцы победят, война кончится и большевиков разгонят". — сообщает противница советской власти Л. Осипова, живущая в оккупированном Пушкине. Чуть ниже у неё же: — Может быть, я выживу и этот дневник уцелеет. И, вероятно, я сама буду читать эти строки с сомнением и недоверием".
Блокадники старались жить будущим, но действительность возвращала их к настоящему. Обстоятельства принуждали жить одним днём. Реалистические планы — как правило, касающиеся еды, — редко простирались далее нескольких дней: затем планирующий наталкивался на стену угрожающей неизвестности, не позволяющую заглянуть в желанное будущее: "На завтра есть, кажется, еще горох. Что дальше — неизвестно"; "Взялся уже за неприкосновенные запасы продуктов... Рассчитываю на увеличение норм с 1 января и поэтому иду ва-банк". Характеризуя состояние ленинградцев летом-осенью 1941 г., А. Адамович и Д. Гранин, определили его как ощущение растянутой, длящейся неожиданности. Продолжая их мысль, осмелимся назвать зиму 1941-42 гг. растянутым настоящим, остановившимся сегодня.
Ожидание иного не только поддерживало ленинградцев: оно составяло весь смысл их существования. Жизнь в осаждённом городе была сплошным ожиданием: своей очереди, обеда, прибавки, весны, прорыва блокады, перелома в войне, победы. Или напротив: обстрела, смерти близкого, поражения. "Устал ждать", "не дождусь", "надоело", "бесконечный" — частые слова в дневниках блокадников. 29 сентября 1941 г. Князев записал у себя: "Вчера во время тревоги... одна молодая девушка не хотела уходить с улицы, несмотря на настойчивые требования милиционера. «Мне все равно, что жить, что умирать, – злобно говорила она. – Надоело все, опротивело»... У других больше воли, чем у этой девушки, но чувствуется страшная усталость, крайняя нервная напряженность… «Сколько же это времени продлится? – спрашивала меня сокращенная у нас Петрова, молодая мать. – И что дальше будет?". "Минуты проходят в томительном ожидании зловещей сирены, когда надо будет идти вниз, сидеть в убежище, прислушиваясь к взрывам бомб и ожидая того момента, когда от бомбы рухнет наш дом". — жалуется В. Базанова. "Кажется, что война никогда не кончится, что вечно будешь недоедать, спать одетой, стоять в громадных очередях, подвергаться артиллерийскому обстрелу и налетам с воздуха". Чем сильнее голод, тем острее необходимость в перемене и тем меньше возможность что-либо делать для её ускорения. Сроки, в другой раз показавшиеся бы Ю. Рябинкину небольшими, теперь невыносимо длинны: "Выехать из Ленинграда, даже вылететь, если бы ответ из Смольного был бы положителен, удалось бы только в январе месяце. А опухнуть и умереть от водянки можно в неделю, а отправиться на тот свет от шального осколка или... ОВ и в одно мгновение". Слабость тела и неотступные мысли о еде часто не позволяли заниматься физическим и умственным трудом. День ото дня жизнь становилась всё более однообразной, ожидание — всё более томительным. "Надоело бояться, надоело голодать, надоело ждать чего-то..." — жалуется Л. Осипова в мае 1942 г. "Все дни похожи один на другой. Все время ищем пищу" — это она же, полтора месяца спустя. Частое указание точного времени тех или иных событий в дневниках ленинградцев — не следствие ли постоянного смотрения на часы, так медленно идущие?
"Медленный" — ещё одно характерное для блокады слово. Медленные очереди, медленная ходьба в отсутствии транспорта, часовая стрелка, медленно ползущая к заветному делению, обозначающему обед... Замедленный ход всех процессов в организме, влияющий, согласно одному из мнений, на субъективное восприятие времени, тоже идущего как будто недостаточно быстро. "Чем убить время, отвлечь себя от страшной повседневности?... Медленно, тяжело, как истощенные люди в гору, ползут дни. Однообразные, замкнутые в себе, больные для замолкшего города" — пишет в январе 1942 г. А.Г. Дымов. Чем более пуст и монолитен отрезок времени до обеда, до отдыха, до победы — тем труднее его выждать; чем более раздроблен и наполнен — тем легче. "Когда идешь на работу, путь представляется неодолимо длинным. Чтобы сделать его короче, надо наметить этапы, тогда каждый пройденный этап – победа", — вспоминает Л. Агафонова.
Людям издревле свойственно стремление наполнять своё время символическим содержанием, ведь календарь — это средство не только отсчёта, но и осмысления. В экстремальных условиях, когда время — враг, а ожидание и терпение являются основой жизни, это стремление приобретает особую важность. Измученные люди начинают связывать улучшение своего положения с теми или иными символическими, "волшебными" датами.
Первая дата в этом ряду — 7 ноября. "Мы ждём выдачи каких-либо продуктов к Октябрьской годовщине. Об этом много говорят. Надеются на масло, вино, сладости", — сдержанно пишет пострадавшая от сталинского режима Е.А. Скрябина. Здесь скорее расчёт. У других — вера в праздник. "Многие новости не знаю, — отмечает Ю. Рябинкин. — Говорят: «XXIV годовщина решает все…»". "Все ждали праздника, все надеялись, что хлеба прибавят хоть на первую декаду" — разочарованно пишет В. Базанова. За день до годовщины революции О.В. Синакевич записывает в дневнике донесшийся до неё слух: "Один военный сказал, что сегодня ночью мы начнём наступление на всех фронтах от Белого до Чёрного моря — подарок к празднику". Ожидание праздника — ожидание чуда. В экстремальных условиях в чудо начали верить не только дети, но и взрослые. Приверженность коммунистической идеологии проявляется в сверхъестественной вере в спасительность связанных с ней дней календаря.
Следущая символическая дата — наступление нового 1942 года. Несмотря на молодость этого праздника в СССР и отсутствие в нём идеологического или религиозного подтекста, для многих и он приобретает некий волшебный смысл. На другой же день после годовщины Революции, не принесшей спасения, школьница Валя записывает: "Учительница по русскому все время нас ободряет. Она говорит, что к Новому году война кончится.". "Рождество. Вечер. День потрясений. — пишет Болдырев 25 декабря 1941 г. — С утра неожиданная прибавка хлеба — 350 и 200. В 5 ч. митинг неожиданный: блестящее продвижение прорыва блокады. В ближайшие дни река продовольствия, больше, чем другим городам. Жданов сказал так. Ближайшие дни. Добавляют в кулуарах: еще в декабре дадут вино, шоколад, крупу. Хлеб увеличится с января, будет белый. И затем венец — московский паек: 800 и 600. Так это будет, так? Все внутри напряжено в ожидании". "После упомянутых мною митингов и прорывов, обещанного к 1-му января «Санатория» для Ленинграда, воцарилась полная недвижность" — признаёт он две недели спустя. "Все говорят (будто бы уже и постановление Ленсовета есть), что с 1 января количество продуктов нам увеличат и хлеба будут давать 300 г, а не 125" — сообщает Кулябко 24 декабря. Спустя два дня, дождавшись действительной, но меньшей, чем думал, прибавки, он не утрачивает веры в Деда Мороза: "Говорят, что с 1 января еще увеличат".
О том, что население Ленинграда ждёт прорыва или прибавки к 23 февраля, упоминает в своём дневнике М.С. Коноплёва. Только ли в пропагандистских мероприятиях советской власти корни этой веры? Вряд ли громкие слова об улучшении ко дню красной армии были бы восприняты, не будь люди по-настоящему готовы поверить в них. "Характерно, что большинство ленинградцев чем дальше, тем больше принимали свои желания за действительность. Так было с прорывом кольца блокады, прибавкой норм, занятием Мги и т. д." — отмечает Г.Г. Бабинская.
Может показаться, что надежда ленинградцев на "волшебные даты" касалась только официальных государственных праздников. Это не так. "На 21-ое — до 25-ого большие надежды на хлебную прибавку" — пишет Болдырев 19 февраля 1942 г. В рождении этого слуха повинен тот факт, что и 25 декабря, и 25 января производилось повышение норм: обнаружив совпадение, голодные люди захотели видеть в нем закономерность.
Ещё более интересные примеры веры в "магию дат" приводит в своём дненивнике О.В. Синакевич. Рассказывая о своём соседе, умирающем молодом человеке, который после войны собирается стать примерным христитанином, она приводит такое его высказывание: "Между прочим, ты не заметила, что за это время, когда нам в чём-нибудь везло (неожиданное продовольственное подкрепление или что-нибудь), это каждый раз совпадало с каким-либо церковным праздником? Я вот заметил. И мне это было приятно..." А вот что говорит Синакевич её давняя гимназическая подруга: "Я заметила, что в памятные дни нашей семьи судьба посылала мне неожиданные подарки: то как-то в Зинин день рождения кто-то из соседей стакан крупы занёс — я так и решила, что это от Зины. Потом в мамин день Четверичиха лепёшку принесла... В Наташин день — Чапыгина... рюмку вина принесла".

Итак, рассмотренная с точки зрения восприятия времени блокадная жизнь — постоянное ожидание, неустанная борьба с часами и минутами. Сутки, субъективно кажущиеся длинными, увеличивались для многих ещё и из-за вынужденных ранних подъёмов, бессонных ночей. Многочасовое бездействие (бомбоубежища, очереди, просто лежание из-за отсутствия сил) и невозможность быстро двигаться усиливало ощущение того, что время идёт нестерпимо долго. Сознательно или нет, его старались наполнить смыслом, разделить его на посильные отрезки. Ожидание победы стало подменяться ожиданием 7 ноября, Нового года или Пасхи: ведь, когда будет Победа, никто не знал, а дата любимого праздника была точно известна. Так "красным дням календаря" или датам, которые казались важными конкретному человеку, стал придаваться особый магический смысл. Возродилось иррациональное, возможно, даже первобытное отношение к календарю, условное, символическое содержание праздников стало казаться реальным: как Христос для верующих каждый год рождается, гибнет и воскресает, так же и Красная армия должна была воскреснуть и перейти в наступление к 23 февраля. В выборе дат для "верования", в том, по каким числам ленинградец ждал прибавки нормы, явно читалась его идеология, искренние, а не наносные убеждения. Мы видели примеры, когда в роли этой идеологии выступает коммунизм, христианство, приверженность семейным ценностям.
В данной работе был лишь сделан первый шаг к исследованию субъективно-временного измерения блокады. Думается, эта тема ещё может принести много интересных открытий.
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments